История римских императоров от Августа до Константина. Том 7. Пролог к кризису III века - Жан-Батист Кревье
Я еще не исчерпал все проявления жестокости Каракаллы. Он постоянно восхвалял Тиберия и Суллу и в самом деле обладал всеми их пороками, но без тех качеств, которые в некоторых отношениях делали их достойными уважения. В частности, он подражал Тиберию в злобном обычае превращать малейшее неуважение к своим статуям и изображениям в государственное преступление. Один молодой римский всадник, зашедший в дом разврата с перстнем, на котором было изображение императора, был брошен в тюрьму и понес бы высшую меру наказания, если бы сама смерть не опередила Каракаллу.
Его бесчеловечность доходила до того, что он лишал погребения знатных людей, которых сам же и убивал. Напротив, он почитал гробницу Суллы, которую велел разыскать и восстановить.
Никакие заслуги не смягчали его ярости: во время одной тяжелой болезни те, кто ухаживал за ним, были награждены смертью.
Он никогда никого не любил, и его самые пышные демонстрации дружбы обычно скрывали непримиримую ненависть. Тех, чью кровь он по каким-то причинам пощадил, он придумывал способы погубить под предлогом почетных назначений – отправлял управлять провинциями с климатом, губительным для их здоровья, будь то лютый холод или палящий зной.
Отвратительное искусство отравления было ему хорошо знакомо. Его обвиняли в том, что он накопил огромные запасы ядов, и после его смерти, если верить свидетельству его убийцы Макрина, было найдено ядов на тридцать миллионов сестерциев [2].
Он жадно принимал доносы и даже поощрял их – это вечное зло, которое никогда не искоренялось. Поскольку это был верный способ ему угодить, все sorts of people – римские всадники, сенаторы, знатные дамы – занялись этим гнусным ремеслом. Дурной правитель делает подданных дурными.
Грабежи и вымогательства Каракаллы шли рука об руку с его жестокостью, и все свое правление он посвятил тому, чтобы разорять и обирать народы. Под предлогом своих мнимых побед, истинную цену которых мы раскроем далее, он требовал огромные суммы под видом «золотых венков» – следуя обычаю, вернее, злоупотреблению, которое добрые императоры всегда старались умерять. Он заставлял провинции бесплатно поставлять все необходимое для содержания его армий, а затем создавал такие огромные запасы, что наживался на них, продавая излишки. Часто свои поборы он маскировал под «подарки», которые вытягивал и у богатых частных лиц, и у городов. Он ввел новые налоги и увеличил старые. Так, вместо пятипроцентного налога на отпуск рабов на волю и наследство по завещанию он установил десятипроцентный, отменив все льготы, которые по особым случаям предоставляли его предшественники.
Особенно он старался разорить сенаторов. Когда он покинул Рим, по словам историка Диона, «нам пришлось за свой счет строить на всех дорогах, по которым он мог проехать, роскошные дома, полностью обставленные для его приема. И все же большинство из них остались невостребованными, а некоторые он даже не увидел. В городах, где он объявлял о своей зимовке, мы должны были строить для него амфитеатры для звериных травль, цирки для гонок колесниц – и эти сооружения, стоившие нам огромных денег, тут же разрушались, так что не оставалось сомнений: его план состоял в том, чтобы истощить наши состояния чудовищными расходами, которые он нам навязывал».
Этими разнообразными притеснениями он безвозвратно разорял и города, и провинции, и знатных, и простых, и даже не скрывал своего намерения забрать все себе. «Я хочу, – говорил он, – чтобы во всей вселенной только у меня были деньги. Я хочу владеть всем, чтобы раздавать это солдатам».
Однажды его мать попыталась образумить его, указав, что у него не осталось ни одного способа – честного или бесчестного, ненавистного или благовидного – добывать деньги. «Не бойся, мать, – ответил он, положив руку на меч, – пока у меня есть это, деньги у меня будут».
Главным образом он использовал эти суммы, выжатые из крови народа, чтобы раздавать их солдатам и покупать их преданность. Говорят, ежегодные увеличения жалования, которые он им назначил, достигали двухсот восьмидесяти миллионов сестерциев [3]. Он рассчитывал, что таким образом обеспечит себе защиту от народной ненависти, и в одном из писем сенату написал: «Я знаю, что многое во мне вам не нравится, и потому содержу солдат и армии – чтобы иметь возможность презирать ваши пустые осуждения».
Льстецы тоже получали щедрую долю его даров, и миллион сестерциев ничего не стоил ему, чтобы наградить понравившуюся лесть.
Зрелища звериных боев, конных скачек были другой статьей расходов, которым он предавался без меры. Помимо животных, которых ему поставляли за счет сенаторов, он сам покупал множество всякого рода зверей – слонов, тигров, носорогов. Крайний во всем и ставящий свои порочные прихоти выше любых соображений, он выставлял и унижал себя в этих недостойных схватках, и отмечают, что в один день он собственноручно убил сто кабанов. Он не краснел, управляя колесницами в цирке, и даже гордился этим, словно подражая в этом солнцу. Всегда следуя своему плану разорения богачей, он возлагал расходы на игры на какого-нибудь вольноотпущенника или богатого сенатора, удостоившегося чести председательствовать. Император, одетый возницей в ливрею «синей» партии, приветствовал председателя ударом бича, который держал в руке, и требовал у него несколько золотых монет, как самый низкий из наемников.
Таковы были склонности Каракаллы; и как неизбежное следствие его пристрастия к непристойному и легкомысленному, он презирал все, что достойно уважения. Письменность и те, кто ею занимался, были предметом его презрения и отвращения [4]. Его отец старался воспитать его всеми упражнениями, формирующими ум и тело. Юный принц превосходно научился ездить верхом, фехтовать, бороться, плавать; но что касается изящных знаний – будь то литература или философия – он не сделал никаких успехов, а то немногое, что насильно вложили в его ум, он впоследствии забыл настолько полностью, что, казалось, никогда даже не слышал этих названий. Не то чтобы ему не хватало природных способностей. Он легко схватывал, выражался хорошими словами. Благородное и прекрасное воспитание, высокое положение, дерзость, никогда не сдерживаемая размышлениями или каким-либо самоограничением, – все это обычно вдохновляло его довольно удачно: труд и учеба не играли здесь никакой роли.
Такой принц не мог любить отправление правосудия, которое добрые и мудрые императоры, и даже те, кто был посредственно дурен, как его отец Север, исполняли с большой старательностью и усердием. Каракалла судил очень редко, а когда делал это, то сопровождал это унизительным пренебрежением к своим советникам. Вот как об этом говорит Дион, который не раз испытывал это на себе:
«Он приказывал предупреждать нас, – говорит этот историк, – что будет судить или держать совет ранним утром. Мы неукоснительно являлись по его приказу в назначенное время, а он заставлял нас ждать до полудня, а иногда и до вечера. Мы ждали снаружи, не имея даже разрешения войти в передние покои. Наконец, он вызывал нас на очень короткие заседания, а в последнее время и вовсе привык часто отпускать нас, даже не дав возможности поприветствовать его. В эти долгие промежутки, которые принц, вызвавший нас, заставлял нас терять для своего удовольствия, он забавлялся пустяками: управлял колесницами, сражался с зверями или как гладиатор, пил, напивался. Мы видели, как мимо нас проносили яства и большие сосуды вина, которые он отправлял солдатам своей гвардии. Он находил удовольствие в том, чтобы оскорблять нас, изнуряя ожиданием».
Насколько Каракалла ненавидел обязанности, достойные императора, настолько же он с любопытством стремился узнавать все, что мог бы спокойно игнорировать. Он требовал докладов обо всех новостях, хотел знать все происходящее вплоть до мельчайших и самых пустяковых деталей. Солдаты были назначены его глазами и ушами: они рыскали повсюду, подслушивая, что каждый говорит
